GLASS‑2025 и антимикробная резистентность в России

— Здравствуйте, Антон. Спасибо за возможность ещё раз рассказать о повестке нашего Конгресса и подвести его основные итоги.

Сегодня завершает свою работу Четвёртый российский конгресс по медицинской микробиологии и инфектологии с международным участием. И, пожалуй, главное, с чего стоит начать: в этот раз конгресс действительно стал международным. За относительно короткое время — а это всего лишь четвёртый конгресс — нам удалось значительно расширить его масштаб.

С одной стороны, мы уже успели укрепить позиции и заявить о себе как о российском профессиональном конгрессе. Но в этом году сделали следующий шаг — фактически подтвердили его международный статус. В работе конгресса приняли участие более 30 спикеров из 18 стран. Среди них представители Европы, Африки, стран СНГ, а также Южной Осетии и Абхазии.

Мы видим, что интерес к конгрессу постоянно растёт, и его география расширяется. Поэтому сегодня уже можно уверенно сказать, что он действительно стал международной профессиональной площадкой.

Хочется надеяться, что в следующем году это движение вперёд продолжится, масштабы конгресса будут расти. А вот проблемы, которыми занимается медицинская микробиология, хотелось бы, чтобы в глобальном масштабе росли значительно медленнее.

— Россия хорошо осведомлена о данных системы GLASS. Наша страна является участником этой глобальной системы сбора и анализа информации, поэтому проблема антимикробной резистентности для нас не является чем-то абстрактным. Как и во всём мире, она существует и в России.

Сегодня в нашей стране уже создана система мониторинга антимикробной резистентности. Она работает под эгидой Минздрава России, сформированы референсные центры, которые занимаются сбором и анализом данных. Традиционно одним из ведущих научных центров в этой области является НИИ антимикробной химиотерапии Смоленского государственного медицинского университета.

Все необходимые данные постепенно накапливаются. Однако говорить о том, что Россия уже находится на критическом уровне антибиотикорезистентности, пока рано. Тем не менее очевидно, что проблему необходимо обсуждать значительно более открыто внутри медицинского сообщества.

Важно не замалчивать ситуацию, а опираться на реальные данные — как международной системы GLASS, так и тех исследований, которые проводятся внутри страны. Только понимая масштаб проблемы и располагая достоверной информацией, можно разрабатывать эффективные меры по снижению антимикробной резистентности.

К сожалению, обсуждение этой темы пока иногда остаётся сдержанным. Хотя она регулярно поднимается на профессиональных площадках и в России уже действует стратегия по снижению распространения антимикробной резистентности, всё ещё требуется более активное межведомственное взаимодействие. Объединение усилий различных структур сегодня становится ключевым условием для эффективной борьбы с этой угрозой.

— О постантибиотиковой эре говорят уже довольно давно. Безусловно, штаммы микроорганизмов, выработавшие устойчивость не только к имипенему, но в целом к карбапенемам, сегодня действительно представляют одну из наиболее серьёзных угроз для мировой системы здравоохранения.

При этом, несмотря на то что новых антибиотиков разрабатывается немного и на рынок выходит минимальное количество новых препаратов, полностью отказаться от антибиотиков мы не можем. Мы применяли их раньше, применяем сегодня и будем применять в будущем.

Скорее всего, речь будет идти о дополнительных механизмах, которые способны усиливать действие антибиотиков. Это не альтернативные средства, заменяющие антибиотики, а подходы, которые помогают повысить эффективность существующих препаратов. В этом направлении ещё остаётся значительный потенциал: это и применение бактериофагов, и использование пробиотиков, и развитие новых технологий доставки антибиотиков, например таргетных систем.

Поэтому говорить о том, что мы уже вошли в постантибиотическую эру, пока преждевременно. Однако опасения, что мы можем приблизиться к критическим значениям устойчивости у ряда микроорганизмов, безусловно, существуют.

Сегодня уже сформированы перечни микроорганизмов, разделённые на несколько категорий по степени угрозы. Среди них выделяются патогены с критическим уровнем устойчивости к антибиотикам.

Тем не менее на данный момент антибиотики всё ещё остаются эффективным инструментом лечения, и говорить об отказе от них пока рано.

— Вы называете скрытую резистентность, что просто мы не знаем о ней?

— Это как раз та задача, которую ставит перед собой Минздрав России. Для её решения в стране была создана система референсных центров по мониторингу антимикробной резистентности.

Принцип её работы заключается в следующем: каждый референсный центр курирует определённое количество регионов, а в регионах к этой системе подключаются микробиологические лаборатории. Их задача — передавать данные о результатах исследований, которые затем аккумулируются и анализируются в рамках общей системы мониторинга.

По сути, речь идёт о том, чтобы получить достоверные и репрезентативные данные о ситуации в стране. Это непростая задача, учитывая масштаб России. Мы буквально недавно обсуждали этот вопрос с коллегой из Шри-Ланки. Там небольшая страна и ограниченное количество микробиологических лабораторий, поэтому система работает достаточно чётко: каждая лаборатория прикреплена к национальному центру, координируемому ВОЗ, и все данные автоматически передаются в общую систему, включая международную систему GLASS.

В России ситуация сложнее. Одна из проблем заключается в том, что микробиологические лаборатории есть далеко не везде. Возможно, они и не нужны в каждом лечебном учреждении, но в каждом регионе должны существовать лаборатории, которые выполняют такие исследования и принимают материал из разных медицинских организаций.

Есть и другая серьёзная проблема: не все лаборатории оснащены лабораторными информационными системами. Это принципиально важный вопрос. Пока лаборатории работают в ручном режиме — выполняют анализы и выдают результаты на бумаге — собрать полноценные и системные данные практически невозможно.

Именно поэтому вопрос цифровизации сегодня становится ключевым. На нашем Конгрессе ему было уделено большое внимание: и в моём пленарном докладе, и в рамках отдельной секции, посвящённой лабораторным информационным системам в микробиологии.

Сегодня многие базовые инструменты лабораторной диагностики уже доступны повсеместно. Так же, как общий анализ крови является стандартным исследованием, микроскоп остаётся базовым инструментом любой микробиологической лаборатории. Кроме того, широкое распространение получили автоматизированные бактериологические анализаторы. Уже трудно представить современную микробиологическую лабораторию, которая работала бы без автоматизированных систем.

Следующий этап развития — перевести эту автоматизацию в полноценную цифровую среду. Тогда мы сможем легко собирать данные со всей страны, анализировать их и понимать, какие устойчивые микроорганизмы появляются в наших стационарах и как развивается ситуация в целом.

— Надо признать, что этот процесс идёт непросто. Смена парадигмы — переход к новой модели медицинской микробиологии и новой специальности — происходит не так быстро. Впрочем, это характерно для любой отрасли, не только для медицины: любые изменения требуют времени.

При этом в нашем случае речь даже не столько о внедрении чего-то принципиально нового, сколько о возвращении к более целостному подходу. Если вспомнить учебники прошлых лет, когда я сама была студенткой, тогда не существовало жёсткого разделения между медицинской микробиологией и, например, вирусологией. Мы изучали микробиологию как единую дисциплину, которая включала всё: вирусологию, паразитологию, бактериологию, микологию, грибковые инфекции.

Сегодня мы фактически возвращаемся к этой модели. Современный медицинский микробиолог должен разбираться не только в бактериях, но как минимум понимать принципы развития вирусных инфекций, знать их возбудителей и понимать, какие из них требуют особого внимания — особенно с учётом различий между регионами.

Например, вчера на Конгрессе выступала академик Сербской академии наук Элизабет Рестанович. Её доклад был посвящён клещам как переносчикам различных инфекций. Речь шла о клещевом энцефалите, боррелиозе и многих других заболеваниях. Для России это особенно актуально: наша страна огромна, и во многих регионах эти инфекции являются эндемичными. Причём речь идёт как о вирусных, так и о бактериальных заболеваниях, переносчиком которых является клещ.

Поэтому специалисты не могут ограничиваться только узкой тематикой. Нельзя говорить: «Я занимаюсь кишечной палочкой или золотистым стафилококком — это моя область, а всё остальное меня не касается». Медицинский микробиолог должен понимать и такие вопросы, как роль клещей в распространении боррелиоза или клещевого энцефалита.

Последние три с небольшим года мы активно занимаемся переобучением специалистов. И действительно, в каком-то смысле это именно переобучение — приходится менять сложившиеся профессиональные стереотипы. Это непросто, но процесс постепенно идёт.

При этом нельзя сказать, что молодые специалисты воспринимают изменения легче, а более опытные — сложнее. На практике мы видим, что многие специалисты, которые по 20–30 лет работают в микробиологических лабораториях, с большим интересом проходят обучение и осваивают новые подходы.

Кроме того, изменилась и сама система подготовки. Сегодня образовательные циклы и ординатуры строятся не только на классических лекциях. Мы приглашаем ведущих специалистов страны — вирусологов, паразитологов, микологов. Благодаря этому уровень обучения значительно вырос.

Поэтому, несмотря на сложности, я уверена, что мы постепенно придём к нашей цели — подготовим новое поколение специалистов в области медицинской микробиологии. Не всё получается сразу, но этот путь уже начат, и результат обязательно будет.

— В первую очередь изменения касаются правил дистанционного обучения. Сегодня мы постепенно уходим от формата, когда лекции просто рассылаются в записи и слушателям предлагают самостоятельно их прослушать. Всё больше образовательных циклов переводится в формат живого взаимодействия — когда обучение проходит в режиме «человек с человеком».

И это действительно важно. Мы говорим о взрослых специалистах, которые уже работают и заняты своей практической деятельностью. Конечно, бывает приятно зайти в лабораторию — я иногда в шутку называю её операционным залом — и увидеть, что у сотрудников включены компьютеры и они слушают лекции. Это радует. Но всё-таки живое общение даёт гораздо больше: возможность задать вопрос и сразу получить на него ответ значительно повышает эффективность обучения.

Что касается аккредитации, то сначала она вызывала у многих серьёзные опасения. Я сама в этом году проходила аккредитацию и понимала, что уже не могу оставаться в стороне — нужно было пройти эту процедуру наравне со всеми. Пришлось приложить усилия: открыть тесты, подготовиться, освежить знания.

В итоге аккредитацию я успешно прошла. И на сегодняшнем заседании профильной комиссии даже сказала коллегам: не стоит её бояться, это вполне рабочая процедура, которую можно спокойно пройти.

На мой взгляд, сама система устроена логично. Сначала специалист проходит образовательные циклы, повышает квалификацию, а затем подтверждает свои знания в рамках аккредитации. Для медицинской профессии это вполне оправданный подход.

В конце концов мы врачи. Если мы сами не будем регулярно повышать свой профессиональный уровень, то со временем он неизбежно начнёт снижаться — и это недопустимо.

— Прежде всего речь идёт о порядках оказания медицинской помощи. Это базовые нормативные документы, которые фактически регулируют деятельность всей отрасли — будь то акушерство и гинекология, хирургия, анестезиология и реаниматология и другие направления.

Именно в этих документах должно быть чётко закреплено требование о наличии микробиологических лабораторий там, где они действительно необходимы. В первую очередь это касается медицинских центров высокого уровня — высокотехнологичных учреждений третьего и четвёртого уровней. Национальные медицинские центры, безусловно, должны иметь собственные микробиологические лаборатории. Исключением могут быть лишь те учреждения, которые напрямую не занимаются лечением, например некоторые реабилитационные центры, хотя и здесь многое зависит от профиля учреждения.

Крупные стационары третьего уровня также должны иметь свои лаборатории. Сегодня уже трудно представить ситуацию, когда медицинская организация вынуждена отправлять материалы для микробиологических исследований куда-то в другое учреждение и ждать результатов.

Если вспомнить, как была выстроена система бактериологических лабораторий в Советском Союзе, то тогда медицинские организации были обязаны проводить такие исследования. Сегодня эта логика становится ещё более актуальной: каждая крупная медицинская организация должна иметь собственную микробиологическую лабораторию и возможность оперативно выполнять необходимые исследования.

— Безусловно. Я уже около пятнадцати лет продвигаю понятие и направление так называемой быстрой микробиологии. Речь идёт о том, что современные методы лабораторной диагностики должны позволять получать результаты максимально быстро, практически в режиме реального времени.

Сегодня для этого существуют разные технологии: масс-спектрометрия, методы молекулярной биологии, системы point-of-care-диагностики. Все эти инструменты должны быть интегрированы в единую лабораторную систему, работающую непосредственно в медицинском учреждении.

На примере нашего Национального медицинского исследовательского центра акушерства, гинекологии и перинатологии эта система уже реализована. Мы выстроили работу таким образом, что предварительные результаты лабораторных исследований можем получать в течение нескольких часов.

Кроме того, лаборатория работает круглосуточно — 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Каждое утро в 8:15 у нас проходит сдача дежурства и утренняя клиническая конференция. К этому времени у нас уже есть результаты анализов по всем тяжёлым пациентам, которые поступили накануне. То есть врачи начинают день, уже располагая необходимой диагностической информацией.

Это принципиально важный момент. Мы не отправляем материалы в сторонние лаборатории и не ждём результаты. Всё выполняется на месте. Если поступает пациентка в тяжёлом состоянии — например, после сложных родов или с признаками хориоамнионита, — нам необходимо понимать её состояние здесь и сейчас.

От скорости диагностики напрямую зависит выбор терапии. Лечение должно назначаться максимально быстро и максимально точно, с учётом возможной антимикробной резистентности. Ситуации, когда антибактериальная терапия назначается исключительно эмпирически, сегодня всё чаще оказываются неэффективными.

Мы нередко сталкиваемся с тем, что при последующем выделении микроорганизма оказывается, что он устойчив к препаратам, назначенным в стартовой терапии. Именно поэтому одним из ключевых направлений развития современной лабораторной службы становится внедрение быстрой микробиологии и максимально оперативной диагностики.

— Прежде всего, на мой взгляд, необходимо пересмотреть сам подход к формированию клинических рекомендаций, особенно когда речь идёт о таких сложных состояниях, как сепсис. Безусловно, клинические рекомендации разрабатываются профессиональным сообществом, но при этом они должны согласовываться со смежными специалистами.

Сепсис — это многогранное состояние, которое требует участия разных направлений медицины. Поэтому при разработке рекомендаций необходимо учитывать мнение специалистов диагностических служб, в частности врачей клинической лабораторной диагностики.

Например, на Конгрессе коллеги из Китая представили новые тесты для быстрой диагностики септических состояний, вызванных грибковой инфекцией. Это направление активно развивается. Но если диагностические службы внедряют новые технологии сами по себе, а клиницисты отдельно разрабатывают свои рекомендации, то между этими процессами возникает разрыв. Так быть не должно.

Поэтому крайне важно выстраивать согласованную работу между различными профессиональными направлениями. В системе здравоохранения существуют главные внештатные специалисты по различным профилям, и именно через такое взаимодействие можно формировать клинические рекомендации, которые будут соответствовать современным требованиям: обеспечивать быструю диагностику и правильное лечение пациентов.

В целом клинические рекомендации сегодня проходят достаточно жёсткую актуализацию. Они обновляются регулярно — иногда каждые полгода. Это связано с тем, что медицинская наука развивается очень быстро, а доказательная база постоянно расширяется. Благодаря этому в рекомендации постепенно включаются новые диагностические методы и современные подходы к лечению.

— Недавно я слушала выступление Евгения Владимировича Шляхто, который отметил, что в ряде клинических ситуаций у врача есть всего около пятнадцати минут, чтобы принять решение о назначении антибиотикотерапии. Это особенно актуально при тяжёлых осложнениях и кардиологических состояниях, когда инфекционный процесс может развиваться крайне стремительно.

Именно в таких ситуациях должны работать принципы быстрой микробиологии и методы point-of-care-диагностики. Кроме того, в профильных отделениях обязательно должен проводиться микробиологический мониторинг.

Смысл такого мониторинга заключается в том, что мы не просто ждём, когда разовьётся инфекционное осложнение, а заранее понимаем микробиологическую ситуацию в отделении или в стационаре в целом. Мы знаем, какие микроорганизмы чаще всего циркулируют в конкретном подразделении и какие из них обладают устойчивостью к антибиотикам.

Это позволяет врачу быстрее ориентироваться в клинической ситуации. Например, если известно, что в данном стационаре практически не встречаются устойчивые штаммы синегнойной палочки, то при ухудшении состояния пациента можно предположить другой спектр возбудителей и подобрать соответствующую терапию.

В таких случаях стартовая антибиотикотерапия остаётся эмпирической, но она уже опирается на данные микробиологического мониторинга. Это делает её значительно более точной и обоснованной.

Разумеется, далее необходимо подтверждение этиологического диагноза. Когда развивается клиническая ситуация, лабораторная диагностика должна оперативно определить возбудителя и его чувствительность к антибиотикам. После этого врач может оценить, насколько правильно была выбрана стартовая терапия, и при необходимости скорректировать лечение.

— Прежде всего нужно понимать, что наш центр имеет свою специфику. У нас сосредоточены самые тяжёлые пациенты. Конечно, подобные случаи могут встречаться и в других перинатальных центрах, но концентрация сложных пациентов у нас значительно выше.

В структуре центра работают несколько отделений реанимации, и каждое из них имеет свои особенности. Есть отделение реанимации для недоношенных новорождённых, в том числе глубоко недоношенных. Есть отделение, где находятся дети с тяжёлыми врождёнными пороками сердца — мы занимаемся их выхаживанием, хотя сами хирургические операции проводятся в специализированных кардиохирургических центрах. Третье отделение реанимации — хирургическое.

И важно понимать, что у всех трёх реанимаций совершенно разный микробиологический «пейзаж». Мы хорошо знаем, какие микроорганизмы могут встречаться в каждом из этих отделений, а какие там появляться не должны.

Например, есть так называемые «чистые» реанимации. Если в таком отделении появляется устойчивый штамм клебсиеллы, для нас это уже чрезвычайная ситуация, потому что в норме его там быть не должно. В других отделениях ситуация может отличаться. Дети нередко переводятся из одного подразделения в другое, иногда направляются на операции в другие стационары и затем возвращаются обратно. Это неизбежно влияет на микробиологическую ситуацию.

Тем не менее, если мы видим, что появляется второй, третий или четвёртый пациент с тем же микроорганизмом, сразу включается система эпидемиологического контроля. Эпидемиологи выходят в отделение и проводят комплекс профилактических мероприятий, чтобы предотвратить дальнейшее распространение инфекции.

В основе всей этой работы лежит регулярный микробиологический мониторинг. Мы проводим его каждую неделю. В определённый день обследуются все пациенты отделения — не выборочно, а полностью. Это позволяет, с одной стороны, контролировать эпидемиологическую ситуацию, а с другой — быстрее реагировать, если у пациента начинает развиваться инфекционное осложнение.

— Если говорить об импортозамещении, то, безусловно, нам ещё есть к чему стремиться. Есть направления, в которых предстоит многое улучшить и развивать собственные технологии.

В то же время в некоторых областях можно говорить о серьёзных успехах. Например, в сфере молекулярной диагностики и молекулярной биологии российские разработки сегодня занимают очень сильные позиции. Это стало особенно заметно на одной из крупных отраслевых выставок, которая проходила буквально несколько недель назад. Российские компании, производящие оборудование и системы для молекулярной диагностики, были там широко и уверенно представлены.

Это действительно важный результат: в этом направлении отечественная индустрия смогла выйти на очень высокий уровень и фактически занять лидирующие позиции.

Если же говорить о масс-спектрометрии, то ситуация здесь несколько иная. У нас есть собственные разработки и отечественный масс-спектрометр, однако рынок сейчас активно заполняется более доступными по цене приборами китайского производства. Это существенно усиливает конкуренцию и пока не позволяет в полной мере развивать собственное производство в этом сегменте.

Поэтому в области масс-спектрометрии нам ещё предстоит серьёзная работа.

— По сути, это продолжение той темы, о которой я говорила вчера на пленарном заседании. Не случайно мы сделали этот Конгресс с заметным акцентом на цифровизацию и использование технологий искусственного интеллекта.

Если говорить о клинико-диагностических лабораториях, то там цифровые процессы уже выстроены значительно лучше. Во многом это связано с тем, что лабораторные информационные системы, разработанные для клинических лабораторий, в целом соответствуют задачам и требованиям этой сферы.

С микробиологическими лабораториями ситуация пока сложнее. Существующие лабораторные информационные системы, которые сегодня используются в микробиологии, ещё требуют серьёзной доработки и развития.

Во многом это связано с тем, что изначально разработчики пошли не совсем правильным путём. За основу были взяты системы для клинико-диагностических лабораторий, а затем к ним попытались добавить отдельные модули для микробиологии. Однако такой подход не работает. Процессы в микробиологических лабораториях принципиально отличаются: другие методы исследования, другие этапы работы и иная логика построения лабораторного процесса.

В микробиологии далеко не всегда можно получить результат мгновенно — например, запустить анализ в приборе и уже на следующий день выдать итог. Здесь значительная часть работы остаётся врачебной и аналитической. Специалисту приходится интерпретировать результаты, сопоставлять данные и принимать решения на основе комплексного анализа.

Поэтому говорить о полноценном использовании искусственного интеллекта в микробиологии пока преждевременно. Прежде всего необходимо создать надёжную цифровую основу — выстроить лабораторные информационные системы, которые будут полностью отвечать задачам микробиологических лабораторий и формировать корректные отчёты.

Когда такая система будет создана и интегрирована как с лабораторным оборудованием, так и с медицинскими информационными системами, тогда можно будет переходить к следующему этапу — внедрению инструментов искусственного интеллекта. Они смогут быстро анализировать большие объёмы данных и рассматривать результаты с разных сторон, помогая специалистам принимать более точные решения.

— Мы сейчас над ней работаем. И вот здесь у нас были как раз разработчики этой лабораторной информационной системы, поэтому я надеюсь, что в ближайшее время мы сможем ее представить.

— Это действительно важный вопрос. Мы не можем оставаться в стороне от тех событий, которые происходят, тем более что хирургия и микробиология тесно связаны между собой.

Когда хирургия проходит в стандартных условиях и работают высококвалифицированные специалисты, у которых практически нет послеоперационных осложнений, это одна ситуация. Но когда операции выполняются в полевых условиях, а затем пациенты проходят несколько этапов медицинской эвакуации — от места ранения до специализированных федеральных центров, — ситуация становится значительно сложнее. Такие пациенты могут побывать в трёх-четырёх медицинских учреждениях, прежде чем окажутся там, где им смогут оказать высокотехнологичную медицинскую помощь.

В этих условиях мы сталкиваемся с серьёзной проблемой антимикробной резистентности. Пациенты нередко поступают уже после нескольких курсов антибиотикотерапии. Иногда речь идёт не о двух-трёх препаратах, а о четырёх-пяти и даже большем количестве антибиотиков.

И здесь действует простое правило: природу обмануть невозможно. Если антибактериальная терапия применяется нерационально, микроорганизмы быстро формируют устойчивость. Поэтому мы не можем игнорировать эту проблему и обязаны её обсуждать.

Эта тема активно поднимается и на нашем Конгрессе — ей посвящены отдельные секции. Причём мы рассматриваем её уже не первый год, и обсуждение постепенно становится системным.

Кроме того, специалисты работают непосредственно на новых территориях, где оказывается помощь таким пациентам. Хочу отдельно отметить коллег, которые там трудятся, а также поддержку со стороны Минздрава России и правительства, которые уделяют этому направлению серьёзное внимание.

В результате удалось создать несколько современных лабораторий высокого уровня. Одна из них, например, открыта в Мариуполе. Это действительно высокотехнологичная лаборатория, и я даже в некоторой степени завидую специалистам, которым предстоит там работать.

Благодаря таким лабораториям специалисты, оказывающие помощь пациентам на новых территориях, получили возможность оперативно проводить микробиологические исследования, быстро анализировать результаты и назначать более точное лечение.

— В последние годы исследования микробиоты начали развиваться заметно быстрее. Это связано с тем, что сегодня всё чаще обсуждается её роль не только в инфекционных заболеваниях, но и в развитии целого ряда неинфекционных патологий — таких как аутизм, болезнь Паркинсона и многие другие.

Появилось даже новое направление исследований — нейромикробиом, которое изучает связь между микробиотой и функционированием нервной системы. В этом контексте особенно важным становится вопрос корректного воздействия на микробиоту.

Как справедливо отметил вчера академик Вадим Маркович Говорун, который давно занимается изучением состава микробиоты и микроорганизмов, живущих в организме человека, здесь очень важно соблюдать баланс. С одной стороны, необходимо активно развивать исследования, а с другой — крайне осторожно подходить к вопросам вмешательства и коррекции.

Тем не менее практические результаты уже появляются. В частности, на основе исследований микробиома в нашем центре разработана серия препаратов для новорождённых и для женщин с инфекционными заболеваниями.

Кроме того, сейчас ведётся работа над созданием пробиотиков нового поколения. При этом речь идёт не о частных инициативных разработках, а о проектах, которые реализуются в рамках государственных научных программ и при поддержке государственных заданий.

— Наверное, как человек, выросший ещё в советской системе здравоохранения, я во многом опираюсь на те принципы, которые тогда были заложены. Прежде всего это касается подхода к вакцинации. В Советском Союзе были разработаны вакцины, которые затем начали массово производиться и применяться, и важно, что сегодня мы во многом сохраняем эту систему. На мой взгляд, это правильно, и такие позиции необходимо поддерживать.

При этом проблема сегодня заключается не столько в самих вакцинах. Гораздо серьёзнее другое — распространение антивакцинаторских настроений. Так называемое антиваксерское движение заметно повлияло на отношение общества к вакцинации.

Фактически мы имеем дело с изменением общественного сознания. Раньше вопрос вакцинации практически не обсуждался: если существовала рекомендация врача или государственная программа иммунизации, люди просто проходили вакцинацию.

Я хорошо это помню по собственному опыту. У многих до сих пор сохранились медицинские карты с детскими прививками — у меня, например, такая карта есть. Все вакцинации были сделаны в установленное время. И даже не возникало вопроса, нужно это или нет. Не вакцинировали только при наличии медицинских противопоказаний, во всех остальных случаях вакцинация проводилась.

Сегодня ситуация изменилась. Во многом именно с этим связано появление всплесков заболеваемости управляемыми инфекциями. Когда снижается уровень охвата вакцинацией, неизбежно возникают подъёмы заболеваемости.

Поэтому эту тему нужно обсуждать гораздо шире — в том числе с учётом международного опыта. Возможно, в следующих разговорах мы подробнее разберём этот вопрос, в том числе обсудим ситуацию с нашими китайскими коллегами, которые активно участвовали в работе Конгресса.